Семейные тайны - страница 18


16


И вдогонку всему, что уже было,— выскочит Расул из дому, выскочит и побежит, не ведая ни о собственных похоронах (лежит большая кукла, похожая на патриарха), ни о том, что суждено ему жить под чужим именем.

Расул читал и глазам своим не верил. Это вероломство! Что ж, пришло время идти к нему! Надо было сразу, как приехал. Он немедленно позвонит! Чтоб такое? Между строк! Исподтишка! «Знатный свояк издалека...»!

— Вы?! — замешательство, с чего бы? голос незнакомый, ах да, старый секретарь, фамилия была редкая, что-то царское, вылетело из головы, на пенсию недавно.— Расул-муэллим, я немедленно соединю вас, как только Джанибек Гусейнович освободится. И только тут вспомнил Расул, что отца зовут Мамедгусейн, слишком длинно, и Мамеда сократили.

«Расул-муэллим»!..

«Ах, знатный свояк? Значит, так ты сам о себе думаешь? Не знал, не знал...»

Хансултанов, конечно, повод. И, как будто нарочно, безликие подписи. Где-то умолчать, это ясно, кто помнит о прошлом? где-то походя бросить фразу, и верно как будто, и падает тень, при умении можно раздуть до поклепа, что это доказано, и намеки, что чуть ли не связан с теми, кто ранее нашумел, то памятное скандальное, с валютой, никак не разгребут, тома в архивах пылиться будут, ибо вышли связи за пределы края, и даже до кoe-кого в Центре (но об этом молчок!), и что не раз предупреждали Хансултанова, и по линии семейной (?!) тоже: отец, мол, столетний аксакал, мудрый наставник, и по сей день не оставляет кирку; и покойная мать Хансултанова воскреснет и снова умрет, узнав о проделках сына, туманно, расплывчато: о зажиме, о финансовой дисциплине, штаты и прочее, нелепое сравнение с лихачом, поехавшим на красный свет (?). Наконец: «сходило с рук», ибо «знатный свояк издалека оберегал».

Голос Джанибека за всем этим (а Джанибек, может, чегэи сказал в узком кругу про Хансултанова, но о фельетоне, поклясться готов, понятия не имеет): «С тобой не получилось, не смогли тебя загнать в тупик, выпал из орбиты, а теперь приехал, распускают тут всякие слухи (!!) о тебе, а у нас — здесь все рядом, можно так запутать, что пока дознаешься, кто прав, кто виноват,— и игре конец!..»

Нет, за Хансултанова Расул не ручается! Но чтоб сразу такое? И о пожаре, том, далеком, знаменитом! Еще бы крик Асии сюда. «Ты, ты его погубил!» — кричала, когда погиб Ильдрым, и не он один, волной (высота, писали тогда, девятиэтажного дома) свалило стальную вышку, как щепку, и смыло основание, где работал Ильдрым.

Особенно возмутила ссылка на войну, ну да, Хансултанов старше их, и его, и Джанибека, лет на пять.

А сам он, Джанибек? Ни пятнышка, чист? А ведь некогда разбирали и влепили. Но кто теперь докажет, за что, было так давно!.. Мало ли что люди болтают: и завистники, и обиженные... А вы больше ту сумасшедшую из деревни Исс слушайте! Что там у него с нею было, на мельнице, любовь или что другое — кто сейчас помнит? Говорят, ходила по домам: «А я сейчас такое скажу!» И тут же в страхе пальцы к губам: «Тсс!» Исчезла, вспомнили о ней однажды, что-то давно не видно ее, и платок на высокой скале Над обрывом, зацепился за сук, трепыхался на ветру.

А то, ВТОРОЕ дело, такой любвеобильный был Джанибек!.. Та, из Исса, сгинула, а эта подала на него,— и разбирали. Нарушение, так сказать, служебной этики: она им верой и правдой служила, СИГНАЛИЗИРОВАЛА, о чем у них в квартале, домах, семьях говорят, ПРЕДУ
ПРЕЖДАЛА о возможных диверсиях, подпольях, инакодумии, и записки собирались у Джанибека, а он возьми да взгляни на нее как на ЖЕНЩИНУ, и очень симпатичную, ну и принудил как начальник подчиненную... как это называется? да: к сожительству! Нет, не когда она явилась с очередной информацией и был жаркий день: то ли обморок, то ли дал ей что-то понюхать, ароматическое средство, и ты на миг оказываешься в раю,— это что же, из сказок?! Нестерпимое было у Джанибека желание и никак не погасит, и она сама добровольно, и еще долго потом виделись, такая худенькая и тоненькая, что если бы силой, все бы ей кости переломал (а и хрустнуло ребро!).

Ну да бог с ними и с нею,— Расула особенно возмутила ссылка на войну в этом фельетоне-поклепе: уж он-то, Джанибек, точно знает, почему Хансултанов не воевал, и все знают, а здесь можно мельком бросить фразу: «Напомним (!!): когда началась война, ему было девятнадцать (если точнее — то семнадцать!), и оборвались тысячи живых жизней его сверстников...» Он что же, увиливал? прохлаждался? прятался? Нефть кому-то ведь бурить надо было, чтоб танкеры пошли на север, и нефть высокооктановая, только на его родине и добывалась! — Случалось и пострашнее, как на фронте (первая, и единственная, седая прядь — именно оттуда, из военных времен!). С той поры и начался взлет! а за этими «напомним» и «оборвались» читай: мол, схитрил, война его обошла. Нет, зря такое разрешили, что с того, что в местной?

И этот дешевый прием, когда сторонние, узнав, недоумевают: как же могло случиться?! Двигали-хвалили, награды и все прочее, а тут крепость из песка на берегу моря, башенки, купола, и клин волны слизал-примял: никто прежде не замечал, и вдруг сразу: аморализм, и карьеризм, и тщеславие, и жажда популярности (а в чем? не довольно ли того, что имел?!), червоточина и всякое иное.

— Нет-нет, еще не освободился. Но вы не волнуйтесь (!). Я немедленно соединю вас.— Как ни в чем не бывало, будто вчера расстались на бульваре, пожав крепко друг другу руки: «Ну, бывай!» «До завтра!» Хотя бы для приличия: «С приездом, Расул-муэллим!» Еще чего захотел: звонит приехавший, так принято, он и звонит. Но с таким опозданием! Когда город кишит слухами.

Наконец-то!

— А я сам, как и ты, только что прочел. Да, некрасиво.— Пауза, слышно дыхание.— Ты думаешь, мне не больно? Если на то пошло, это мне нож в спину. Увы, ни слова неправды, уверяю тебя.

— А правда, что есть такие студенты? ;^ — Не понял.

— Ну, те, которые просят, подписавшие? Я, кстати, впервые слышу такую фамилию: Вусалов (Вусалова не знает! Он же — бритоголовый, иногда отращивает волосы, выполняя разовые поручения). И,— газета перед глазами,— вот еще: Зурначиев! Не из... камыши, что ли, он поставлял, расплодились эти Зурначиевы?!

— Ну, ты загнул! — Джанибек действительно непричастен, но разве кто поверит? — Между прочим, поинтересуйся у Хансултанова, знает ли он Зурначиева, и он тебе скажет!

— А насчет войны тоже? Уж мы-то с тобой знаем!..— И говорит, говорит, а там, кажется, уже давно отключено, голос в пустоту.

«Нож в спину мне!» Это тоже из уст в уста пошло гулять с несостоявшегося, только в воображении Расула, телефонного разговора.

Как же, дадут гневное опровержение,— стоит только Расулу набрать прямой номер, но и тот через секретаря («Расул-муэллим, я немедленно, как только освободится...»), ибо совсем уже прямого, пожалуй, и нет, достаточно, чтобы двое-трое, сверхпрямойнепосредственный.

— Но факт, что война обошла его стороной, и тысячи жизней...

— Живых!

— Согласен, неудачно!., и нечего домысливать дезертирство и прочее.

А о «знатном свояке издалека» ни слова. Да, только такой разговор по телефону. Надо лично. Сию же минуту. Ворваться и высказать, что накипело.

Расул знает, если немедленно не пойдет, или даже по телефону, угаснет пыл. А молчать нельзя.

Так прежде было. И часто, поразмыслив, гасил. Мол, решится вопрос, тогда и скажет, напишет, пойдет, будет биться и поправит. Или, став на ступеньку выше: надо еще освоиться! а то дело, из-за которого кипел-возмущался, ушло, устарело, измельчало, не по рангу уже вмешиваться, обойдется, утрясется, и так каждый раз. Нет-нет, повременить. И получалось, что те, кого ушли и кого он должен был защитить, расчищали ему дорогу, стань он их выгораживать, чтоб восстановили, они, сами того не желая, так или иначе помешали бы потом ему, ибо путь лежал через узловой пункт; на одного активного меньше. Потом новые помехи, новые загвоздки,— успеется, не к спеху, потом!..

А здесь — немедленно!

Пока шел мимо старого дома, вот и зайти к соседке-сплетнице. «И зайду!» — чтоб вышел весь запал?! зайдет, чтоб с ходу разрешить, освободиться, чтобы ничего не цеплялось:

— А, Расул, с приездом.— Встревожилась.— На тебе лица нет!

— Я этого не ожидал от вас, Иванна.

— Что случилось?

— Вы меня знаете, я прикажу разрыть могилу отца, чтоб доказать вам!

— Успокойся, Расул, о чем ты?!

— Эти сплетни насчет всяких болезней у моего отца!

— Какие сплетни?!

— Как же вы могли говорить такое, и кому? Моей жене!

— Впервые от тебя слышу! — Врет, говорила!

— Ах так! — И он тут же, в коридоре, набирает код, затем номер.— А ваш какой? — И та лепечет: «Кому вы звоните?»

Вот и заплатите из своей пенсии!

«Лейла? Это я, сейчас передам трубку Иванне, и она скажет тебе пару слов в ответ на твои глупости! Да, да, я пришел к ней, чтобы внести ясность. Не все вам хвастаться, и не ойкай, а думай, прежде чем говорить!» — Сунул трубку соседке в ее расплывшееся пузо.

«Лейла? Ну разве я говорила вам такое?! — Врет! говорила! — И как вы могли? Нет, нет, это вам приснилось, сама впервые слышу об этом!»

Ну что ж, с одним делом покончено,— оказалось, что ничего сложного, и беспокоить прах отца не надо, а ведь настоял бы! назло династии избранных, этой Айше, наверняка ведь ей натрепалась, а как же? такая новость, чтоб им еще больше возвыситься над всеми. Разрыл бы могилу, чтоб доказать, нашел бы и экспертов. Да, старый двор. На слом? Как же можно сносить этот старый дом? «В этом доме...» О чем ты, Расул? угомонись!

Стало легче, вот так и очищайся от скверны, всех вас носом! Бесится сейчас Лейла, на весь год хватит семейных сцен.

Как будет? Ниса!.. Увезет ее отсюда. На два дома?.. Такая банальность! И ТЫ КАК ВСЕ? «Вот и пойми тебя»,— слышит он, а прежде б негодовал: «Это аморально, это...» ЧТО Ж, МЫ ОБА РАЗРУШАЛИ С ТОБОЙ, ЛЕЙЛА, И ТЫ, И Я!.. Надо бы на кладбище. И опозориться, не найдя могилы?

Успеется!

— Я вам звонил.— Секретарь ему вдогонку, не успел преградить дорогу,— всыплет ему шеф!

А Расул как метеор. И где-то следом, как хвост, мысль, не догонит,— как выскочил Расул из дому, а тут настигла: не принимать опрометчивых решений. Это Лейла, ее голос, какой-то гороскоп. Но уже поздно. И пусть посмеет кто теперь задержать его. И правда,— внизу, как по волшебству, «знают! не забыли!» ликует, и здесь еще одно препятствие, фраза вдруг вспыхнула, конноспортивные соревнования, особый лифт, и, как сезам, никто не смеет. Вихрем ворвался.

— А!.. Наконец-то! — Даже встал из-за стола, пошел навстречу.

Расул с ходу:

— Что это значит? — и газету ему тычет, как шпагу.

— Уже столько времени здесь, а явиться с этим? «Да, из-за слухов!» Родственника пришел выгораживать? Не ожидал.

— Дело не в нем, а во мне.

С ним уже давно никто не смеет так, забавно.

— Как так? — отвернулся, усталый взгляд, черные круги под глазами, и прошел к столу.

— Это нечестно.

Джанибек вздрогнул:

— Что?

— Сводя старые счеты со мной, бить родственников. Вдруг посуровел:

— Не родственников, а провинившихся! — И руку на стопку папок.— А о фельетоне, извини, понятия не имею!

Хансултанов легок на помине: в приемной застрял. «Только через мой труп»,— говорит взгляд секретаря.

— Я вам преподавал, мальчишка! — А тот и выдал, что Расул-муэллим здесь.— Расул-муэллим? — И вдруг возгордился.— Вот оно, настоящее мужество!..— И бросил секретарю: — Передайте! Еще приедете, приползете (?!), а я, дурак, все эти годы ни разу в отпуск не поехал. Отплатили мне!..

Алия уложит Хансултанова, средство испытанное.

А Расул кипит:

— Кто следующий? Аскер Никбин? Махмуд? Или она, Айша?

Джанибек плечами повел: мол, я-то здесь при чем? И сдержался, чтоб не сказать ему о записке Айши.

— Ты так уверен в своих родственниках?

— Не в них дело! Во мне.

— В тебе! — сдерживает гнев, усмехнулся даже.

— Что тут смешного?

— Вспомнил, как ты монологи из моей трагедии читал. Увы, ты не изжил в себе эти иллюзии воображаемого мира, а ведь я тебя предупреждал. Какие интриги? Оглянись, посмотри внимательно на своих родичей.— И вдруг ни с того ни с сего вспомнил Джанибек, как Расул ехидничал.— Аранцы!..— кривая усмешка.— Эти обывательские разговоры. А что до родственников, что ж, надо, и памятники поставят,— деду!..— и улицы в их честь...

— Не ты ставил!

— Пусть так, я фигурально! Кстати, по заслугам кое-кого мы тоже выдвигаем, полюбуйся! — придвинул Расулу опросный лист, и пункт, он его специально выделил, и цифру обвел кружочком, чтоб не ломать нумерацию, добавит к цифре «а».— Относительно Бахадура!

— Бахадур? Этот сопляк?! Выдвинуть юнца, чтобы за его спиной сводить счеты?

Не знает. Ничего Расул не знает!..

— Мстить тебе! — откинулся Джанибек в кресле, а потом резко встал.— Мне ли тебя опасаться? Эти слухи, инкогнито!..

Расул опешил. Пора! Он скажет все! Столько думал-передумал, а... о чем сказать?

— Ты, который...— И пошло, и пошло!.. О злобе (не то слово!), которая заполнила атмосферу (?), эти сгустки!., скопление грозовых туч! Эта показуха!.. Твои КАМЫШИ И СВИРЕЛИ!..

— Ох и смешные вы, свояки! Что ты, что Ильдрым.

В ушах — слова Джанибека, особенно об Ильдрыме, не поймет, а имя все глубже проникает в душу, и неведомо Расулу, почему назван Ильдрым, потом разберется, а Джанибек видит, что он сбился, под ноги ему шар, и занятно Джанибеку, Ильдрыма он вызвал воображением, но страх внутри запрятан, что придут (как уже было) и — к ответу, а тут еще Расул прискакал, сговорился будто с теми, которые... (случится!). и входят.

— что вам угодно?!

— ах, вам еще решение! бумажку вам? — и не спеша лезет в карман.

— Царь пигмеев! Ты окружил себя подхалимами! Ты переполнил тюрьмы неугодными тебе людьми (?). Погубленная земля! Погубленные судьбы!..— Остановиться, но уже поздно, О ЧЕМ Я ГОВОРЮ?! — Даже мертвым!..— О ЧЕМ Я?.. Они шли с Нисой, это когда вой сирены, оттеснили их, ДЖАНИБЕК СО СВИТОЙ ПРОЕЗЖАЕТ, а на углу — похоронная процессия, Ниса только что сказала о месте, которое стоит две тыщи. «Какое место?» — переспросил, а она «На кладбище!» И пока стояли Расул и Ниса, стояла и процессия, долго держали на плечах гроб. Устаев! Устаева хоронили!..

— Эти ДОБРОВОЛЬЦЫ, которых ты расплодил! — а в ушах, или ослышался? «Я б мог тебя,— говорит Джанибек,— за клевету привлечь!» Я НАПУЩУ НА НЕГО БАХАДУРА! А вдруг откроется с дочерью? Нет, Бахадур будет нем.

— Как же без них? — дразнит, вернулось самообладание.— Ну да, как же без них я узнал бы? — Он сейчас нанесет Расулу удар.— А этот сопляк...— И сказал такое, от чего Расул стукнулся будто об стенку: с Нисой!! И имя Бахадура рядом! ЕСЛИ Б ЭТОГО НЕ БЫЛО, МНЕ ПРИШЛОСЬ БЫ ПРИДУМАТЬ! «Для твоего положения!» Ах, вот он о чем! Что-то еще сказал, и даже в спину, когда Расул кинулся к двери: прошел мимо секретаря, тот о чем-то спросил и удивился, глядя на него, еще двери, то ли открывались сами перед ним, то ли он открывал, тяжести не помнит, а они массивные, дубовые, нужно с немалой силой, еще закутки, как в тупике, и эти ступени, идет и идет, и нет им конца, и по улице, какой-то резкий свет, бело кругом, ах да, он же оставил там очки, не от кого теперь прятаться, и мимо памятников, сколько их, торжествующих и скорбных. «Ты слышишь? — кричит Лейла, и голос ее в ушах.— Нашему деду решено поставить памятник», самонадеянных и удивленных, что окаменели. «Ищут место, но решение уже есть!.. Айша, я так счастлива!.. Да, да, Расул только что узнал!» Уйти, сбросить с себя эту ношу, но куда?..

шли и шли по широкой дороге меж двух рядов конвейера, «а ты сядь,— Расулу,— и соедини хоть какой узел, это же ты умеешь!» здесь он начинал, это было давно... и каждую минуту в упаковке агрегат, которым славен завод, они всюду, где он бывал, ив Багдаде, отель «Вавилон», где жил, и в Стамбуле, отель «Туран»,— агрегат, а на нем с детства привычные четыре буквы родного города, «ну что? идешь к нам?» — спрашивает Расула, лицом похож на Сурена, а голос Сабира.

И вдруг перед ним вырос человек, очень знакомый, седые усы:

— Как я рад, ты ли это? — загородил дорогу. Друг отца!! ну да, он! Расул шарахнулся.

— Постой, куда ж ты, сынок? — То же пенсне и косой взгляд. Расул его видел, да, это был он. Ну вот, замкнулось: Расула вроде б подарили ему, и обманули судьбу; живы оба, и он, и Расул. Ни матери, ни отца, заплутает меж могил и ,не найдет свои. ЕЩЕ НЕ НАВЕСТИЛ!

— Вас взгреют, что проворонили меня.— Вернуться.— Какая низость! И в вашем возрасте!..

И не поймешь, в какой глаз глядеть: смотрели альбом, а там — двоюродный брат матери, с орденом на груди.

— Это вы, вы его тогда...— Столкнуть: здесь, на тротуаре, возвышение, а за ним яма, окна подвального этажа.

— Эй, человека убивают!..

Не помнит Расул, как оказался дома, поднялся, тяжело дышит, а на площадке чей-то силуэт, кто еще? И не глядя стал отпирать дверь, но только шагнул в полутьму прихожей, как за спиной услышал:

— А я к тебе.

Знакомый голос, но кто? Резко оглянулся: Даля! Он ее тотчас узнал, и в первое мгновение, в полумраке, ему показалось, что она не изменилась.

— Зачем ты здесь? Что тебе нужно от меня?

— Чтобы предотвратить еще одну подлость, на которую ты мастер.

— Что ты говоришь, опомнись! Какое право ты имеешь?..

— Имею! Я мать Нисы!

— Ты?

Она еще что-то говорит!

— Нет, неправда! — Расул замахал руками.— Ты врешь!

Даля в ужасе отскочила и быстро пошла к выходу.

— Ты мстишь мне!


17


и палками тычут.

«в пасть ему, в пасть!» а он лапой отбивается от палок, прижат к углу, и страх в глазах, и ярость, «а огрызается как!» — «ты больно ему сделай», сверстники, а ему до слез жалко, он отталкивает того, кто палкой своей в пасть, «я сейчас его выпущу!» — и они разбегаются, клетку увозят, только что поймали, огромный дикий кот. а потом — это ж луг, и снежные горы вдали, а рядом отец, в кармашке гимнастерки у него и ручка, и карандаш, и во всю грудь значки блестят, стрелок на одном, а на другом самолет, задумчиво смотрит на горы, и рыщет по квартире, куда же спрятал? — ив ящики, и в комод, и на антресолях, нет сил подняться, да, да, под подушкой!.. и недовольный взгляд Аскера Никбина, и тот, толстогубый, кого с корреспонденткой свояк в его обитель привез, на «кукушке», удивленно слушает, ведь Аскер патриот! «да, пистолет под подушкой, здесь без этого нельзя...» мол, не надо об этом, «что подумает гость?» шепчет Расулу на ухо, эта туша! страж нравственности! да, да, грязь!

«я прошу тебя, Даля, ни слова ей!» он целовал ее, и это упрямое желание, упорство, с каким вызывал в ней ответное чувство!., передалось от матери, эта податливость, эта слабость, и Ниса, и ты тоже, Даля! «ты умеешь меня всю-всю...» подоконник! и хохот Бахадура, никуда не уйти, звенит, гремит в ушах!..- «как у нее?., и ты, ты! хочешь узнать это от меня?! я скажу! нет-нет, ты слушай!., может, и у матери ее тоже это? особое такое! зацепила — не отпустит! никак не отцепиться! ха-ха-ха!» ударить! убить!., вот он! нашел!

холодная рукоятка! ни разу не выстрелил, а будет, будет!..

Может, кто пугачом балуется? И все как было прежде, в далеком детстве: — Эй! — зовет его мать,— хватит шляться, иди! поздно уже!.. Кому я сказала?!

и ты молчала все годы!..

«я прошу тебя, Даля, очень прошу!..»

— Ты была у него! — Мать с красными глазами.— Приехала, чтобы настоять на своем! Нет-нет, ты не должна мне мешать!

— О чем ты говоришь, Ниса? НЕ ПОСМЕЕТ ЕЙ СКАЗАТЬ. Ни у кого я не была, успокойся!.. Я только что звонила домой, отцу плохо, я оставила его одного, с больным сердцем!..

— Что с ним?! И мать заплакала.

— Ну, чего ты плачешь?

— Плохо, плохо ему! Надо возвращаться! Он просил, чтобы ты приехала!

Она звонила. И очень просила мужа. Вот-вот будет телеграмма.

— Вам телеграмма. Срочная. Распишитесь тут. ПАПА ПРИ СМЕРТИ.

— Опять отец? — негодует шеф. — Слушай, совесть имей, ай Ниса. Я ж тебя только недавно...— А у него сидит тот, кому она рефераты составляла, с Гегелем себя сравнивал.

И швырнула ему на стол:

— Вот вам мое заявление! И ноги моей здесь не будет!

— Что ты делаешь?

— Взорвать эту вашу контору бездельников! И ты, мнящий себя философом, А ОН-ТО ПРИ ЧЕМ? Так погорите, что и пепел ваш не отыщется(?!).

— Ладно, ладно, не шуми,— ей шеф,— и без тебя тошно! СКОРО ВСЕХ! ФЕЛЬЕТОН! Но отцовские заслуги! И даже сериал!.. «Смерть вырвала из наших рядов...» — и плакал ведущий... Но кто о том помнит?..— Вот, можешь ехать!

Покинуть его, ничего ему не сказав? Но как увидеться?

— Я сейчас! На минутку!

— Вернись! — кричит ей мать вслед.

Зашла — никого. Но показалось, что дома кто-то есть.

Мать дрожит, никак не закроет саквояж:

— Помоги, что ты стоишь?

И они едут на аэродром. Не могут не посадить, когда у них телеграмма!

я прошу тебя, Даля!..

он немедленно пойдет туда! уже вышел, спустился по лестнице, идет и идет, а их нет, не верь своей маме, никаких помех, никаких тайн.

покидает с нею город, пишет и посылает заявление, от всех-всех постов, но куда? и что может он? идет по широкой дороге меж двух рядов конвейера, и каждую минуту в упаковке агрегат, которым славен завод, и на нем буквы, складывающие имя родного города, «соедини хоть какой-то узел, это ведь ты умеешь!.,» — голос Сабира. вернуться к Джанибеку, .он будет нем.

ты мстишь мне, сказать Дале при Нисе, чтоб слышала.— это ложь, ложь! — кричит на улице.— ложь!..— его взяли, ИБО ЗА НИМ ШЛИ, и машина-пикап, впихнули — расходитесь, граждане, нечего глазеть, видите же, человек болен.

но как дошло до Джанибека? и как успел? — я должен догнать Далю, узнать, куда улетели, я совсем здоров, понимаешь, я вернулся домой,— Джанибек специально! с этим не шутят, пришел удостовериться, а за дверью-ширмой санитары на случай чего,— после того, как... ну слово за слово, а чего, собственно, ссориться? а здесь Даля, ты должен знать ее (?!), и она мне говорит, что Ниса, ты и ее знаешь,— блеск в глазах,— ну, Бахадур с нею был...— и боль на лице,— а Даля смотрит на меня в у пор и талдычит свое, я должен узнать, куда они делись, куда они забрали Нису, должен все-все объяснить! как ты на меня смотришь? ты не смеешь уходить! — и за галстук, чтоб остановить, а тут ворвались, крутят ему руки за спиной, и бессильно садится, все ниже и ниже, какая низкая тахта, и уже спит, всадили дозу, не помнит, как свалился на тахту, телефон разрывается, это Айша: — о чем вы говорили там? — узнать: начало или случайность, и Бахадур исчез. «Будь осторожен!» — наивный, как будто это важно, что поехал в собственной машине, и вырывается из-за поворота самосвал, его никто не предупредил, и знаков никаких (несчастный случай).

«поцелуй отца в лоб!» влажный, холодный, и эти мои подлые мысли, что другой отец, тень на мать?! бандиты, на коне, и знамя впереди, победа! сколько охотились за отцом в ачмасских горах, знаменитый разбойник Мардан-бек!

«скажи дяде — папа», подарили, чтоб жил. — сынок, куда ж ты? — он! опять! всю жизнь стоял на углу, высматривал и его тоже,— но меня не предупредили, что это ты! — увидел, оттолкнул, и бежать, СЫНОК, КУДА Ж ТЫ?

Лейла!.. упрекнула однажды, вспыхнул спор: «Ты виноват!.. (что нет детей)», и в гостях, краснеет густо-густо, пошлые шутки Хансултанова: «Что? — Расулу,— не можешь?..» ржанье за столом, и Аскер Никбин тут, и Махмуд, и тычут, и тычут палками: «а ну, поддай еще!»

Асия никак не могла открыть дверь. «Там ключ!» Звонила, стучала, заглядывала через окно внутрь — ничего не видно!

Подождет, снова стучит. И соседи тоже: мы вчера его не видели. Испуг, тревога, как тень от набежавшей тучки в синем-синем небе.

— А ну давай,— позвала соседа, и он плечом в дверь.

— На помощь!..— И побежала соседка звонить Айше! Асия села, оцепененье.

— Надо «скорую»!

— Да, да, и «скорую»! — Айша опередила всех. Письмо! Нераспечатанное. Лейле. Главное — держать себя в руках. И в карман письмо. Вот оно что!.. Но кто? А запах! О боже, какой запах!.. Настежь открыты окна, и «скорая» предупреждена: «Под вашу ответственность!» (?! но как такое скроешь?).

ты потом заплачешь, Айша, непременно заплачешь, но чтоб никто не видел, я знаю, твое сердце полно горестей, это только для других ты такая, и работа, и роль, надо быть всегда-всегда, нет, нет, ты не виновата, ты ж хотела как лучше, и для сестры, и для меня, и ты, Лейла, прости, я не смог тебе дать всю теплоту своего сердца, всю силу своей плоти: я сгорел, мы оба с тобой сгорели, прости, нам казалось... но что?., а впрочем, поздно начинать сначала, прости меня, Лейла; я не мог иначе, ты никогда уже не узнаешь, и никто никогда не узнает, только куклы, «мертвые?» — ты набросилась на меня, и я видел, как они ожили, эти куклы,— и шах, и принцесса, и плешивый, возмечтавший жениться на шахской дочке, и патриарх, точь-в-точь я, и тот, похожий на тебя юноша, но куда подевалась эта кукла?!

Айша уничтожит письмо. Она уже привыкла жечь письма.

Прилетела Лейла.

и ты уснула, прижавшись, ко мне, только вздрагивала во сне.

— Как где хоронить? Кто распорядился, чтоб на обычном?! — Джанибек специально ходатайствовал.

«Ну вот»,— недоумевал тот, кто раньше распорядился, думая, что так лучше: кто не знает об их отношениях?

огромный зал в убранстве, цветы, венки, ленты, прости меня, Джанибек, ты прав! какие шутки, когда смерть? идут и идут в скорбном молчании, эти загорелые лица, смуглые, родные, мой народ, только ты, и все для тебя,— вот оно, настоящее.

^ Джанибек не готовился, но с какой страстью выступает, чувствует, когда у него получается, и летит на крыльях, извини меня, Джанибек.

Да, по высшему разряду, это слышали все, и пошла весть волнами. И некролог. А какие имена!.. И даже по ошибке столетий (без трех) старик назван, попал в список, ибо земляк, а может, и за то, что некогда бросил в зал фразу-фугаску, и забыли вычеркнуть, подписывал Азад Шафаг: столько их, именитых и знатных, с тех пор умерло, или трагически погибло, все чаще автомобильная катастрофа, лихачи ведь, и из друзей, вовсе старцу неизвестных, а то и тех, с кем некогда жестоко пикировались, но кто помнит?.. То первым идет в списке, ибо на А, Азад-Свободный, то последним, если с Ша(фаг), Лучезарный.

— В Пантеоне!

Сгорел. От одного-то скандала! Их порой столько на дню! И такое вероломство, изощренность — прямо в* сердце целятся, чтоб тут же наповал.

«Ах,— сокрушается Джанибек,— не знал я, ты казался железным, многожильным, а у тебя такое ранимое

сердце».

ты прости меня, Джанибек, и чего мы с тобой?.. помнишь, на веранде? опали листья, а на голых ветках янтарные шары, и тебе не надо было музыки, ты вдруг запел, сначала казалось странным, что без музыки, а потом я забыл, что ее нет, и лишь голос, и столько в нем чувств!., заплачешь от обиды; как же выразить словами? и чего мы воюем? жизнь так прекрасна! ни обмана, ни козней, но больницы полны инфарктниками, не успеет схлынуть волна, как новая пенится, вскипая ни интриг, ни измен. Джанибек пел! какой голос! он проникал в душу, в глубину ее, и будил такие чувства,— нет, не выразить! и, слушая тебя, хотелось любить всех, кто из. рода людского, ты пел, как бог, ты и был богом, когда пел, разве выразишь словами? это надо услышать! прости меня, Джанибек!

— Что стряслось? — Это Бахадур звонит Айше, голос слышится плохо, связь никудышная, а ведь рядом.

— Ничего особенного!.. А как ты? Как ты, спрашиваю? Смотри, будь осторожен!..

— И что это все заладили: будь осторожен! Что? Какой-то чин?! Да нет, ничего особенного!.. Девушка, ничего не слышно! Алло? Алло?.. Да, теперь слышу! Завтра?

А с чего Бахадур Расула вспомнил? Но сначала шефа. Издали казался высоким (скамейку под ноги?), а роста даже низкого, не среднего, голова большая, как шар круглый, оспинка на левой щеке. А настоящий мужчина: простил! И о Расуле думает: зря он приехал!

Бахадур спешил, а тут вдруг отара запрудила дорогу. Сигналил без умолку, а сам не слышал сигнала, от блеяния, звук тонул в этом гомоне. Сгрудились на повороте, а справа — пропасть.

Вылез из машины, пастуху кричат, а тот,— не в пропасть же овцам?! Гонит что есть мочи, чтоб за поворотом к покатому склону холма пригнать.

— Оглох, что ли? — Ах, тупица! — Гони, гони своих овец! — Лишь на миг у пастуха вспыхнул гнев, но тут же погас, еще, чего доброго, окажется шишкой, лучше не связываться!., развернуться б да ударить по башке, чтоб знал! Палка, а у нее набалдашник с кулак, шмякнуть по машине так, чтоб...

— Хох-хо! Скорей, овцы мои! — А они — голова на голову лезет, выше и выше головы, некуда ужеч а вверх и вверх, толпятся у края обрыва, к горе жмутся, оцепенели будто.

Сзади — самосвал (или тягач?!). Колеса выше его машины. Будто жмет... Бахадур поймал в ветровом стекле взгляд шофера.

Парень в кепке, щетина на лице, и глаза, будто после лихорадки, блестят, красноватые жилки увидел даже, желтое-желтое лицо, а чернота... И вдруг улыбнулся. Ну точь-в-точь Ильдрым!.. Даже мурашки по коже: воскрес?!

С двух сторон Бахадура зажали, и не выскочить никак. С чего бы Айша? И страх, холод по сердцу. «Будь осторожен!» Да, да, был страх, потом Бахадур себе не простит эту трусость,— казалось, тягач ударит по нему; померещилось. Такой был страх, что он даже вздумал поехать, давя овец. Но как проскочишь? Не одна, не две овцы, тысячи их!., (и все небось частные, нанят пастух). Снова вылез, и взгляды — косится пастух, и шофер снова будто вонзился в его затылок. Надо ждать. И как он мог уподобить его Ильдрыму? Снова улыбается, вернее, ухмылка: распознал страх Бахадура.

А как вырвался и погнал машину,— беспокойство какое-то. От минутной трусости. А был миг, когда уловил во взгляде пастуха блеск; может, и не было его? Почудилось, не иначе. «Будь осторожен!..»

Но потом успокоился, и ближе к знаменитому спуску, откуда открывается панорама города, миновав последний подъем,— даже запел: «Ах мои овцы, как я люблю вас!..» И такая щемящая мелодия. «О мои овцы, о мои ягнята!..» До слез даже. И в облегчении подумал об Анаханум: она непременно его простит, он успел познать ее тайны, в его руках она податлива и послушна, как овечка. И Анаханум действительно пожалеет его. «Ему тяжело, и я помогу ему!» Но как увидеться? Как вырваться ей на волю из этой Девичьей Твердыни, куда заточил ее отец?

«Я понимаю, ты хотел порвать с Нисой, я верю тебе». И прижмется к нему крепко: «Я тебя люблю, Бахадур! Ты запутался, и я помогу тебе сбросить с себя все это...» «А что?» «Я хочу, чтоб ты всегда был со мной» (и все было бы именно так и очень скоро, если б не знаменитое грязевое извержение, чему сопутствовали ураган и землетрясение, а впрочем, не будь их, Анаханум не вырвалась бы из плена).

ничего уже не страшно, и сто лет пройдет, и двести, и триста, это вечно, но кто вспомнит? забыт Уставе, даже Моллаев, кто-кто? Кулов? а это кто? даже он забыт, Гартал Кулов, а ведь гремел-то как! Джанибек, ты слышишь? не уходи, постой еще, здесь высоко, и спасешься от лавины.

А Джанибек спешит. Успеть переодеться и во Дворец, лишь край его виден отсюда, торчит за серым холмом угол его, сверкает залитый огнем — на концерт!

пришли без жен, сколько мужчин, и всегда без жен, так изгаляться в танце, это искусство, как в натуре, и она зовет, и выплывает ей навстречу Друг Детства, его новая роль, когда сверху, как с эстакады, выбегает в центр танцовщица, конский топот, пыль, смерч, и силится отец взглянуть на дочь, оттиснут, вдавлен, широкие плечи, из-за них не видать, такая честь, что приглашена, и она ни за что не прекратит свой танец, да, да, это искусство, послушай, Джанибек, я еще не все сказал!

Это было в той же местной газете, малого формата, где накануне фельетон, среди других извещений, почти целая полоса в черных рамках, горестные вести, и эта тоже, после многих имен, думали «со скорбью», но решили, что надо откорректировать: не тот ранг,— «с прискорбием», «незабвенного мужа, это Лейла, зятя, а здесь и Айна, и Айша, и Зулейха, и Алия, и Асия, а также Бахадур, он еще не знает, и Марьям была выделена особо, ибо Расул для нее не зять — езне, а муж дочери — кюрекен, свояка,— увы, их осталось трое, и даны они по родственному старшинству: Аскер Никбин, Махмуд и Хансултанов, друга и товарища, в одном лице Джанибек Гусейнович (Дж. Г.), рядом оказались с Хансултановым, мир? знак помилования? сам ударил, сам простил? где он найдет такую голову?! а Джанибек вовсе непричастен и даже, по слухам, хлопочет об опровержении, а коль так, то снова наступит мир, надо только прежде думать, а уже потом волю рукам давать,— Расула Саламова, последовавшей...».

И указан день, когда приехала Асия и выломали дверь, а не когда случилось на самом деле, но кто знает, когда?


6342252585344784.html
6342317440819779.html
6342349011261225.html
6342464103473170.html
6342576335952584.html